20 сонетов к Марии Стюарт

Опубликовано в Стихотворения и поэмы


      I

      Мари, шотландцы все-таки скоты.
      В каком колене клетчатого клана
      предвиделось, что двинешься с экрана
      и оживишь, как статуя, сады?
      И Люксембургский, в частности? Сюды
      забрел я как-то после ресторана
      взглянуть глазами старого барана
      на новые ворота и пруды.
      Где встретил Вас. И в силу этой встречи,
      и так как "все былое ожило
      в отжившем сердце", в старое жерло
      вложив заряд классической картечи,
      я трачу, что осталось в русской речи
      на Ваш анфас и матовые плечи.

      II

      В конце большой войны не на живот,
      когда что было, жарили без сала,
      Мари, я видел мальчиком, как Сара
      Леандр шла топ-топ на эшафот.
      Меч палача, как ты бы не сказала,
      приравнивает к полу небосвод
      (см. светило, вставшее из вод).
      Мы вышли все на свет из кинозала,
      но нечто нас в час сумерек зовет
      назад, в "Спартак", в чьей плюшевой утробе
      приятнее, чем вечером в Европе.
      Там снимки звезд, там главная -- брюнет,
      там две картины, очередь на обе.
      И лишнего билета нет.

      III

      Земной свой путь пройдя до середины,
      я, заявившись в Люксембургский сад,
      смотрю на затвердевшие седины
      мыслителей, письменников; и взад-
      вперед гуляют дамы, господины,
      жандарм синеет в зелени, усат,
      фонтан мурлычит, дети голосят,
      и обратиться не к кому с "иди на".
      И ты, Мари, не покладая рук,
      стоишь в гирлянде каменных подруг --
      французских королев во время оно --
      безмолвно, с воробьем на голове.
      Сад выглядит, как помесь Пантеона
      со знаменитой "Завтрак на траве".

      IV

      Красавица, которую я позже
      любил сильней, чем Босуэла -- ты,
      с тобой имела общие черты
      (шепчу автоматически "о, Боже",
      их вспоминая) внешние. Мы тоже
      счастливой не составили четы.
      Она ушла куда-то в макинтоше.
      Во избежанье роковой черты,
      я пересек другую -- горизонта,
      чье лезвие, Мари, острей ножа.
      Над этой вещью голову держа,
      не кислорода ради, но азота,
      бурлящего в раздувшемся зобу,
      гортань... того... благодарит судьбу.

      V

      Число твоих любовников, Мари,
      превысило собою цифру три,
      четыре, десять, двадцать, двадцать пять.
      Нет для короны большего урона,
      чем с кем-нибудь случайно переспать.
      (Вот почему обречена корона;
      республика же может устоять,
      как некая античная колонна).
      И с этой точки зренья ни на пядь
      не сдвинете шотландского барона.
      Твоим шотландцам было не понять,
      чем койка отличается от трона.
      В своем столетьи белая ворона,
      для современников была ты блядь.

      VI

      Я вас любил. Любовь еще (возможно,
      что просто боль) сверлит мои мозги,
      Все разлетелось к черту, на куски.
      Я застрелиться пробовал, но сложно
      с оружием. И далее, виски:
      в который вдарить? Портила не дрожь, но
      задумчивость. Черт! все не по-людски!
      Я Вас любил так сильно, безнадежно,
      как дай Вам бог другими -- -- -- но не даст!
      Он, будучи на многое горазд,
      не сотворит -- по Пармениду -- дважды
      сей жар в груди, ширококостный хруст,
      чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
      коснуться -- "бюст" зачеркиваю -- уст!

      VII

      Париж не изменился. Плас де Вож
      по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
      Река не потекла еще обратно.
      Бульвар Распай по-прежнему пригож.
      Из нового -- концерты за бесплатно
      и башня, чтоб почувствовать -- ты вошь.
      Есть многие, с кем свидеться приятно,
      но первым прокричавши "как живешь?"

      В Париже, ночью, в ресторане... Шик
      подобной фразы -- праздник носоглотки.
      И входит айне кляйне нахт мужик,
      внося мордоворот в косоворотке.
      Кафе. Бульвар. Подруга на плече.
      Луна, что твой генсек в параличе.

      VIII

      На склоне лет, в стране за океаном
      (открытой, как я думаю, при Вас),
      деля помятый свой иконостас
      меж печкой и продавленным диваном,
      я думаю, сведи удача нас,
      понадобились вряд ли бы слова нам:
      ты просто бы звала меня Иваном,
      и я бы отвечал тебе "Alas".
      Шотландия нам стлала бы матрас.
      Я б гордым показал тебя славянам.
      В порт Глазго, караван за караваном,
      пошли бы лапти, пряники, атлас.
      Мы встретили бы вместе смертный час.
      Топор бы оказался деревянным.

      IX

      Равнина. Трубы. Входят двое. Лязг
      сражения. "Ты кто такой?" -- "А сам ты?"
      "Я кто такой?" -- "Да, ты". -- "Мы протестанты".
      "А мы -- католики". -- "Ах, вот как!" Хряск!
      Потом везде валяются останки.
      Шум нескончаемых вороньих дрязг.
      Потом -- зима, узорчатые санки,
      примерка шали: "Где это -- Дамаск?"
      "Там, где самец-павлин прекрасней самки".
      "Но даже там он не проходит в дамки"
      (за шашками -- передохнув от ласк).
      Ночь в небольшом по-голливудски замке.

      Опять равнина. Полночь. Входят двое.
      И все сливается в их волчьем вое.

      X

      Осенний вечер. Якобы с Каменой.
      Увы, не поднимающей чела.
      Не в первый раз. В такие вечера
      вс? в радость, даже хор краснознаменный.
      Сегодня, превращаясь во вчера,
      себя не утруждает переменой
      пера, бумаги, жижицы пельменной,
      изделия хромого бочара
      из Гамбурга. К подержанным вещам,
      имеющим царапины и пятна,
      у времени чуть больше, вероятно,
      доверия, чем к свежим овощам.
      Смерть, скрипнув дверью, станет на паркете
      в посадском, молью траченом жакете.

      XI

      Лязг ножниц, ощущение озноба.
      Рок, жадный до каракуля с овцы,
      что брачные, что царские венцы
      снимает с нас. И головы особо.
      Прощай, юнцы, их гордые отцы,
      разводы, клятвы верности до гроба.
      Мозг чувствует, как башня небоскреба,
      в которой не общаются жильцы.
      Так пьянствуют в Сиаме близнецы,
      где пьет один, забуревают -- оба.
      Никто не прокричал тебе "Атас!"
      И ты не знала "я одна, а вас...",
      глуша латынью потолок и Бога,
      увы, Мари, как выговорить "много".

      XII

      Что делает Историю? -- Тела.
      Искусство? -- Обезглавленное тело.
      Взять Шиллера: Истории влетело
      от Шиллера. Мари, ты не ждала,
      что немец, закусивши удила,
      поднимет старое, по сути, дело:
      ему-то вообще какое дело,
      кому дала ты или не дала?

      Но, может, как любая немчура,
      наш Фридрих сам страшился топора.
      А во-вторых, скажу тебе, на свете
      ничем (вообрази это), опричь
      Искусства, твои стати не постичь.
      Историю отдай Елизавете.

      XIII

      Баран трясет кудряшками (они же
      -- руно), вдыхая запахи травы.
      Вокруг Гленкорны, Дугласы и иже.
      В тот день их речи были таковы:
      "Ей отрубили голову. Увы".
      "Представьте, как рассердятся в Париже".
      "Французы? Из-за чьей-то головы?
      Вот если бы ей тяпнули пониже..."
      "Так не мужик ведь. Вышла в неглиже".
      "Ну, это, как хотите, не основа..."
      "Бесстыдство! Как просвечивала жэ!"
      "Что ж, платья, может, не было иного".
      "Да, русским лучше; взять хоть Иванова:
      звучит как баба в каждом падеже".

      XIV

      Любовь сильней разлуки, но разлука
      длинней любви. Чем статнее гранит,
      тем явственней отсутствие ланит
      и прочего. Плюс запаха и звука.
      Пусть ног тебе не вскидывать в зенит:
      на то и камень (это ли не мука?),
      но то, что страсть, как Шива шестирука,
      бессильна -- юбку, он не извинит.

      Не от того, что столько утекло
      воды и крови (если б голубая!),
      но от тоски расстегиваться врозь
      воздвиг бы я не камень, но стекло,
      Мари, как воплощение гудбая
      и взгляда, проникающего сквозь.

      XV

      Не то тебя, скажу тебе, сгубило,
      Мари, что женихи твои в бою
      поднять не звали плотников стропила;
      не "ты" и "вы", смешавшиеся в "ю";
      не чьи-то симпатичные чернила;
      не то, что -- за печатями семью --
      Елизавета Англию любила
      сильней, чем ты Шотландию свою
      (замечу в скобках, так оно и было);
      не песня та, что пела соловью
      испанскому ты в камере уныло.
      Они тебе заделали свинью
      за то, чему не видели конца
      в те времена: за красоту лица.

      XVI

      Тьма скрадывает, сказано, углы.
      Квадрат, возможно, делается шаром,
      и, на ночь глядя залитым пожаром,
      багровый лес незримому курлы
      беззвучно внемлет порами коры;
      лай сеттера, встревоженного шалым
      сухим листом, возносится к стожарам,
      смотрящим на озимые бугры.

      Немногое, чем блазнилась слеза,
      сумело уцелеть от перехода
      в сень перегноя. Вечному перу
      из всех вещей, бросавшихся в глаза,
      осталось следовать за временами года,
      петь на голос "Унылую Пору".

      XVII

      То, что исторгло изумленный крик
      из аглицкого рта, что к мату
      склоняет падкий на помаду
      мой собственный, что отвернуть на миг
      Филиппа от портрета лик
      заставило и снарядить Армаду,
      то было -- -- -- не могу тираду
      закончить -- -- -- в общем, твой парик,
      упавший с головы упавшей
      (дурная бесконечность), он,
      твой суть единственный поклон,
      пускай не вызвал рукопашной
      меж зрителей, но был таков,
      что поднял на ноги врагов.

      XVIII

      Для рта, проговорившего "прощай"
      тебе, а не кому-нибудь, не вс? ли
      одно, какое хлебово без соли
      разжевывать впоследствии. Ты, чай,
      привычная к не-доремифасоли.
      А если что не так -- не осерчай:
      язык, что крыса, копошится в соре,
      выискивает что-то невзначай.

      Прости меня, прелестный истукан.
      Да, у разлуки все-таки не дура
      губа (хоть часто кажется -- дыра):
      меж нами -- вечность, также -- океан.
      Причем, буквально. Русская цензура.
      Могли бы обойтись без топора.

      XIX

      Мари, теперь в Шотландии есть шерсть
      (все выглядит как новое из чистки).
      Жизнь бег свой останавливает в шесть,
      на солнечном не сказываясь диске.
      В озерах -- и по-прежнему им несть
      числа -- явились монстры (василиски).
      И скоро будет собственная нефть,
      шотландская, в бутылках из-под виски.
      Шотландия, как видишь, обошлась.
      И Англия, мне думается, тоже.
      И ты в саду французском непохожа
      на ту, с ума сводившую вчерась.
      И дамы есть, чтоб предпочесть тебе их,
      но непохожие на вас обеих.

      XX

      Пером простым -- неправда, что мятежным!
      я пел про встречу в некоем саду
      с той, кто меня в сорок восьмом году
      с экрана обучала чувствам нежным.
      Предоставляю вашему суду:
      a) был ли он учеником прилежным,
      b) новую для русского среду,
      c) слабость к окончаниям падежным.

      В Непале есть столица Катманду.

      Случайное, являясь неизбежным,
      приносит пользу всякому труду.

      Ведя ту жизнь, которую веду,
      я благодарен бывшим белоснежным
      листам бумаги, свернутым в дуду.

      1974



Случайное фото