"Наподобье стакана, оставившего печать..." - Строфы

Опубликовано в Стихотворения и поэмы


      М. Б.

      I

      Наподобье стакана,
      оставившего печать
      на скатерти океана,
      которого не перекричать,
      светило ушло в другое
      полушарие, где
      оставляют в покое
      только рыбу в воде.

      II

      Вечером, дорогая,
      здесь тепло. Тишина
      молчанием попугая
      буквально завершена.
      Луна в кусты чистотела
      льет свое молоко:
      неприкосновенность тела,
      зашедшая далеко.

      III

      Дорогая, что толку
      пререкаться, вникать
      в случившееся. Иголку
      больше не отыскать
      в человеческом сене.
      Впору вскочить, разя
      тень; либо -- вместе со всеми
      передвигать ферзя.

      IV

      Все, что мы звали личным,
      что копили, греша,
      время, считая лишним,
      как прибой с голыша,
      стачивает -- то лаской,
      то посредством резца --
      чтобы кончить цикладской
      вещью без черт лица.

      V

      Ах, чем меньше поверхность,
      тем надежда скромней
      на безупречную верность
      по отношению к ней.
      Может, вообще пропажа
      тела из виду есть
      со стороны пейзажа
      дальнозоркости месть.

      VI

      Только пространство ко'рысть
      в тычущем вдаль персте
      может найти. И скорость
      света есть в пустоте.
      Так и портится зренье:
      чем ты дальше проник;
      больше, чем от старенья
      или чтения книг.

      VII

      Так же действует плотность
      тьмы. Ибо в смысле тьмы
      у вертикали плоскость
      сильно берет взаймы.
      Человек -- только автор
      сжатого кулака,
      как сказал авиатор,
      уходя в облака.

      VIII

      Чем безнадежней, тем как-то
      проще. Уже не ждешь
      занавеса, антракта,
      как пылкая молодежь.
      Свет на сцене, в кулисах
      меркнет. Выходишь прочь
      в рукоплесканье листьев,
      в американскую ночь.

      IX

      Жизнь есть товар на вынос:
      торса, пениса, лба.
      И географии примесь
      к времени есть судьба.
      Нехотя, из-под палки
      признаешь эту власть,
      подчиняешься Парке,
      обожающей прясть.

      X

      Жухлая незабудка
      мозга кривит мой рот.
      Как тридцать третья буква,
      я пячусь всю жизнь вперед.
      Знаешь, все, кто далече,
      по ком голосит тоска --
      жертвы законов речи,
      запятых языка.

      XI

      Дорогая, несчастных
      нет! нет мертвых, живых.
      ВсЈ -- только пир согласных
      на их ножках кривых.
      Видно, сильно превысил
      свою роль свинопас,
      чей нетронутый бисер
      переживет всех нас.

      XII

      Право, чем гуще россыпь
      черного на листе,
      тем безразличней особь
      к прошлому, к пустоте
      в будущем. Их соседство,
      мало проча добра,
      лишь ускоряет бегство
      по бумаге пера.

      XIII

      Ты не услышишь ответа,
      если спросишь "куда",
      так как стороны света
      сводятся к царству льда.
      У языка есть полюс,
      север, где снег сквозит
      сквозь Эльзевир; где голос
      флага не водрузит.

      XIV

      Бедность сих строк -- от жажды
      что-то спрятать, сберечь;
      обернуться. Но дважды
      в ту же постель не лечь.
      Даже если прислуга
      там не сменит белье.
      Здесь -- не Сатурн, и с круга
      не соскочить в нее.

      XV

      С той дурной карусели,
      что воспел Гесиод,
      сходят не там, где сели,
      но где ночь застает.
      Сколько глаза ни колешь
      тьмой -- расчетом благим
      повторимо всего лишь
      слово: словом другим.

      XVI

      Так барашка на вертел
      нижут, разводят жар.
      Я, как мог, обессмертил
      то, что не удержал.
      Ты, как могла, простила
      все, что я натворил.
      В общем, песня сатира
      вторит шелесту крыл.

      XVII

      Дорогая, мы квиты.
      Больше: друг к другу мы
      точно оспа привиты
      среди общей чумы.
      Лишь объекту злоречья
      вместе с шансом в пятно
      уменьшаться, предплечье
      в утешенье дано.

      XVIII

      Ах, за щедрость пророчеств --
      дней грядущих шантаж --
      как за бич наших отчеств,
      память, много не дашь.
      Им присуща, как аист
      свЈртку, приторность кривд.
      Но мы живы, покамест
      есть прощенье и шрифт.

      XIX

      Эти вещи сольются
      в свое время в глазу
      у воззрившихся с блюдца
      на пестроту внизу.
      Полагаю, и вправду
      хорошо, что мы врозь --
      чтобы взгляд астронавту
      напрягать не пришлось.

      XX

      Вынь, дружок, из кивота
      лик Пречистой Жены.
      Вставь семейное фото --
      вид планеты с луны.
      Снять нас вместе мордатый
      не сподобился друг,
      проморгал соглядатай;
      в общем, всем недосуг.

      XXI

      Неуместней, чем ящер
      в филармонии, вид
      нас вдвоем в настоящем.
      Тем верней удивит
      обитателей завтра
      разведенная смесь
      сильных чувств динозавра
      и кириллицы смесь.

      XXII1

      Все кончается скукой,
      а не горечью. Но
      это новой наукой
      плохо освещено.
      Знавший истину стоик --
      стоик только на треть.
      Пыль садится на столик,
      и ее не стереть.

      XXII

      Эти строчки по сути
      болтовня старика.
      В нашем возрасте судьи
      удлиняют срока.
      Иванову. Петрову.
      Своей хрупкой кости.
      Но свободному слову
      не с кем счеты свести.

      XXIII

      Так мы лампочку тушим,
      чтоб сшибить табурет.
      Разговор о грядущем --
      тот же старческий бред.
      Лучше всЈ, дорогая,
      доводить до конца,
      темноте помогая
      мускулами лица.

      XXIV

      Вот конец перспективы
      нашей. Жаль, не длинней.
      Дальше -- дивные дивы
      времени, лишних дней,
      скачек к финишу в шорах
      городов, и т. п.;
      лишних слов, из которых
      ни одно о тебе.

      XXV

      Около океана,
      летней ночью. Жара
      как чужая рука на
      темени. Кожура,
      снятая с апельсина,
      жухнет. И свой обряд,
      как жрецы Элевсина,
      мухи над ней творят.

      XXVI

      Облокотясь на локоть,
      я слушаю шорох лип.
      Это хуже, чем грохот
      и знаменитый всхлип.
      Это хуже, чем детям
      сделанное "бо-бо".
      Потому что за этим
      не следует ничего.

      1978

      * Датировано по переводу в PS. - С. В.

      1 Эта строфа отсутствует в СИБ и в ЧР, источник неизвестен. - С. В.



Случайное фото