Пенье без музыки

Опубликовано в Стихотворения и поэмы


      F. W.

      Когда ты вспомнишь обо мне
      в краю чужом -- хоть эта фраза
      всего лишь вымысел, а не
      пророчество, о чем для глаза,

      вооруженного слезой,
      не может быть и речи: даты
      из омута такой лесой
      не вытащишь -- итак, когда ты

      за тридевять земель и за
      морями, в форме эпилога
      (хоть повторяю, что слеза,
      за исключением былого,

      все уменьшает) обо мне
      вспомянешь все-таки в то Лето
      Господне и вздохнешь -- о не
      вздыхай! -- обозревая это

      количество морей, полей,
      разбросанных меж нами, ты не
      заметишь, что толпу нулей
      возглавила сама.
      В гордыне

      твоей иль в слепоте моей
      все дело, или в том, что рано
      об этом говорить, но ей-
      же Богу, мне сегодня странно,

      что, будучи кругом в долгу,
      поскольку ограждал так плохо
      тебя от худших бед, могу
      от этого избавить вздоха.

      Грядущее есть форма тьмы,
      сравнимая с ночным покоем.
      В том будущем, о коем мы
      не знаем ничего, о коем,

      по крайности, сказать одно
      сейчас я в состояньи точно:
      что порознь нам суждено
      с тобой в нем пребывать, и то, что

      оно уже настало -- р?в
      метели, превращенье крика
      в глухое толковище слов
      есть первая его улика --

      в том будущем есть нечто, вещь,
      способная утешить или
      -- настолько-то мой голос вещ! --
      занять воображенье в стиле

      рассказов Шахразады, с той
      лишь разницей, что это больше
      посмертный, чем весьма простой
      страх смерти у нее -- позволь же

      сейчас, на языке родных
      осин, тебя утешить; и да
      пусть тени на снегу от них
      толпятся как триумф Эвклида.

      ___

      Когда ты вспомнишь обо мне,
      дня, месяца, Господня Лета
      такого-то, в чужой стране,
      за тридевять земель -- а это

      гласит о двадцати восьми
      возможностях -- и каплей влаги
      зрачок вооружишь, возьми
      перо и чистый лист бумаги

      и перпендикуляр стоймя
      восставь, как небесам опору,
      меж нашими с тобой двумя
      -- да, точками: ведь мы в ту пору

      уменьшимся и там, Бог весть,
      невидимые друг для друга,
      почтем еще с тобой за честь
      слыть точками; итак, разлука

      есть проведение прямой,
      и жаждущая встречи пара
      любовников -- твой взгляд и мой --
      к вершине перпендикуляра

      поднимется, не отыскав
      убежища, помимо горних
      высот, до ломоты в висках;
      и это ли не треугольник?

      Рассмотрим же фигуру ту,
      которая в другую пору
      заставила бы нас в поту
      холодном пробуждаться, полу-

      безумных лезть под кран, дабы
      рассудок не спалила злоба;
      и если от такой судьбы
      избавлены мы были оба --

      от ревности, примет, комет,
      от приворотов, порч, снадобья
      -- то, видимо, лишь на предмет
      черчения его подобья.

      Рассмотрим же. Всему свой срок,
      поскольку теснота, незрячесть
      объятия -- сама залог
      незримости в разлуке -- прячась

      друг в друге, мы скрывались от
      пространства, положив границей
      ему свои лопатки, -- вот
      оно и воздает сторицей

      предательству; возьми перо
      и чистую бумагу -- символ
      пространства -- и, представив про-
      порцию -- а нам по силам

      представить все пространство: наш
      мир все же ограничен властью
      Творца: пусть не наличьем страж
      заоблачных, так чьей-то страстью

      заоблачной -- представь же ту
      пропорцию прямой, лежащей
      меж нами -- ко всему листу
      и, карту подстелив для вящей

      подробности, разбей чертеж
      на градусы, и в сетку втисни
      длину ее -- и ты найдешь
      зависимость любви от жизни.

      Итак, пускай длина черты
      известна нам, а нам известно,
      что это -- как бы вид четы,
      пределов тех, верней, где места

      свиданья лишена она,
      и ежели сия оценка
      верна (она, увы, верна),
      то перпендикуляр, из центра

      восставленный, есть сумма сих
      пронзительных двух взглядов; и на
      основе этой силы их
      находится его вершина

      в пределах стратосферы -- вряд
      ли суммы наших взглядов хватит
      на большее; а каждый взгляд,
      к вершине обращенный, -- катет.

      Так двух прожекторов лучи,
      исследуя враждебный хаос,
      находят свою цель в ночи,
      за облаком пересекаясь;

      но цель их -- не мишень солдат:
      она для них -- сама услуга,
      как зеркало, куда глядят
      не смеющие друг на друга

      взглянуть; итак, кому ж, как не
      мне, катету, незриму, нему,
      доказывать тебе вполне
      обыденную теорему

      обратную, где, муча глаз
      доказанных обильем пугал,
      жизнь требует найти от нас
      то, чем располагаем: угол.

      Вот то, что нам с тобой дано.
      Надолго. Навсегда. И даже
      пускай в неощутимой, но
      в материи. Почти в пейзаже.

      Вот место нашей встречи. Грот
      заоблачный. Беседка в тучах.
      Приют гостеприимный. Род
      угла; притом, один из лучших

      хотя бы уже тем, что нас
      никто там не застигнет. Это
      лишь наших достоянье глаз,
      верх собственности для предмета.

      За годы, ибо негде до --
      до смерти нам встречаться боле,
      мы это обживем гнездо,
      таща туда по равной доле

      скарб мыслей одиноких, хлам
      невысказанных слов -- все то, что
      мы скопим по своим углам;
      и рано или поздно точка

      указанная обретет
      почти материальный облик,
      достоинство звезды и тот
      свет внутренний, который облак

      не застит -- ибо сам Эвклид
      при сумме двух углов и мрака
      вокруг еще один сулит;
      и это как бы форма брака.

      Вот то, что нам с тобой дано.
      Надолго. Навсегда. До гроба.
      Невидимым друг другу. Но
      оттуда обозримы оба

      так будем и в ночи и днем,
      от Запада и до Востока,
      что мы, в конце концов, начнем
      от этого зависеть ока

      всевидящего. Как бы явь
      на тьму ни налагала арест,
      возьми его сейчас и вставь
      в свой новый гороскоп, покамест

      всевидящее око слов
      не стало разбирать. Разлука
      есть сумма наших трех углов,
      а вызванная ею мука

      есть форма тяготенья их
      друг к другу; и она намного
      сильней подобных форм других.
      Уж точно, что сильней земного.

      ___

      Схоластика, ты скажешь. Да,
      схоластика и в прятки с горем
      лишенная примет стыда
      игра. Но и звезда над морем --

      что есть она как не (позволь
      так молвить, чтоб высокий в этом
      не узрила ты штиль) мозоль,
      натертая в пространстве светом?

      Схоластика. Почти. Бог весть.
      Возможно. Усмотри в ответе
      согласие. А что не есть
      схоластика на этом свете?

      Бог ведает. Клонясь ко сну,
      я вижу за окном кончину
      зимы; и не найти весну:
      ночь хочет удержать причину

      от следствия. В моем мозгу
      какие-то квадраты, даты,
      твоя или моя к виску
      прижатая ладонь...
      Когда ты

      однажды вспомнишь обо мне,
      окутанную вспомни мраком,
      висящую вверху, вовне,
      там где-нибудь, над Скагерраком,

      в компании других планет,
      мерцающую слабо, тускло,
      звезду, которой, в общем, нет.
      Но в том и состоит искусство

      любви, вернее, жизни -- в том,
      чтоб видеть, чего нет в природе,
      и в месте прозревать пустом
      сокровища, чудовищ -- вроде

      крылатых женогрудых львов,
      божков невероятной мощи,
      вещающих судьбу орлов.
      Подумай же, насколько проще

      творения подобных дел,
      плетения их оболочки
      и прочих кропотливых дел --
      вселение в пространство точки!

      Ткни пальцем в темноту. Невесть
      куда. Куда укажет ноготь.
      Не в том суть жизни, что в ней есть,
      но в вере в то, что в ней должно быть.

      Ткни пальцем в темноту -- туда,
      где в качестве высокой ноты
      должна была бы быть звезда;
      и, если ее нет, длинноты,

      затасканных сравнений лоск
      прости: как запоздалый кочет,
      униженный разлукой мозг
      возвыситься невольно хочет.

      1970



Случайное фото