Посмертные публикации

Опубликовано в Стихотворения и поэмы



      * Следующие 6 стихотворений отсутствуют в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. Примечание в тексте: "Эти стихи были переданы нам поэтом за несколько дней до ухода: публикация, к нашему глубокому сожалению, оказалась посмертной. В стихах сохранена пунктуация автора."


 

     "Осень - хорошее время, если вы не ботаник..."

      Л. С.

      Осень - хорошее время, если вы не ботаник,
      если ботвинник паркета ищет ничью ботинок:
      у тротуара явно ее оттенок,
      а дальше - деревья как руки, оставшиеся от денег.

      В небе без птиц легко угадать победу
      собственных слов типа "прости", "не буду",
      точно считавшееся чувством вины и модой
      на темно-серое стало в конце погодой.

      Все станет лучше, когда мелкий дождь зарядит,
      потому что больше уже ничего не будет,
      и еще позавидуют многие, сил избытком
      пьяные, воспоминаньям и бывшим душевным пыткам.

      Остановись, мгновенье, когда замирает рыба
      в озерах, когда достает природа из гардероба
      со вздохом мятую вещь и обводит оком
      место, побитое молью, со штопкой окон.

      1995

      * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. - С. В.

Посвящается Пиранези


      Не то - лунный кратер, не то - колизей; не то -
      где-то в горах. И человек в пальто
      беседует с человеком, сжимающим в пальцах посох.
      Неподалеку собачка ищет пожрать в отбросах.

      Не важно, о чем они говорят. Видать,
      о возвышенном; о таких предметах, как благодать
      и стремление к истине. Об этом неодолимом
      чувстве вполне естественно беседовать с пилигримом.

      Скалы - или остатки былых колонн -
      покрыты дикой растительностью. И наклон
      головы пилигрима свидетельствует об известной
      примиренности - с миром вообще и с местной

      фауной в частности. "Да", говорит его
      поза, "мне все равно, если колется. Ничего
      страшного в этом нет. Колкость - одно из многих
      свойств, присущих поверхности. Взять хоть четвероногих:

      их она не смущает; и нас не должна, зане
      ног у нас вдвое меньше. Может быть, на Луне
      все обстоит иначе. Но здесь, где обычно с прошлым
      смешано настоящее, колкость дает подошвам

      - и босиком особенно - почувствовать, так сказать,
      разницу. В принципе, осязать
      можно лишь настоящее - естественно, приспособив
      к этому эпидерму. И отрицаю обувь".

      Все-таки, это - в горах. Или же - посреди
      древних руин. И руки, скрещенные на груди
      того, что в пальто, подчеркивают, насколько он неподвижен.
      "Да", гласит его поза, "в принципе, кровли хижин

      смахивают силуэтом на очертанья гор.
      Это, конечно, не к чести хижин и не в укор
      горным вершинам, но подтверждает склонность
      природы к простой геометрии. То есть, освоив конус,

      она чуть-чуть увлеклась. И горы издалека
      схожи с крестьянским жилищем, с хижиной батрака
      вблизи. Не нужно быть сильно пьяным,
      чтоб обнаружить сходство временного с постоянным

      и настоящего с прошлым. Тем более - при ходьбе.
      И если вы - пилигрим, вы знаете, что судьбе
      угодней, чтоб человек себя полагал слугою
      оставшегося за спиной, чем гравия под ногою

      и марева впереди. Марево впереди
      представляется будущим и говорит "иди
      ко мне". Но по мере вашего к мареву приближенья
      оно обретает, редея, знакомое выраженье

      прошлого: те же склоны, те же пучки травы.
      Поэтому я обут". "Но так и возникли вы, -
      не соглашается с ним пилигрим. - Забавно,
      что вы так выражаетесь. Ибо совсем недавно

      вы были лишь точкой в мареве, потом разрослись в пятно".
      "Ах, мы всего лишь два прошлых. Два прошлых дают одно
      настоящее. И это, замечу, в лучшем
      случае. В худшем - мы не получим

      даже и этого. В худшем случае, карандаш
      или игла художника изобразят пейзаж
      без нас. Очарованный дымкой, далью,
      глаз художника вправе вообще пренебречь деталью

      - то есть моим и вашим существованьем. Мы -
      то, в чем пейзаж не нуждается как в пирогах кумы.
      Ни в настоящем, ни в будущем. Тем более -- в их гибриде.
      Видите ли, пейзаж есть прошлое в чистом виде,

      лишившееся обладателя. Когда оно - просто цвет
      вещи на расстояньи; ее ответ
      на привычку пространства распоряжаться телом
      по-своему. И поэтому прошлое может быть черно-белым,

      коричневым, темно-зеленым. Вот почему порой
      художник оказывается заворожен горой
      или, скажем, развалинами. И надо отдать Джованни
      должное, ибо Джованни внимателен к мелкой рвани

      вроде нас, созерцая то Альпы, то древний Рим".
      "Вы, значит, возникли из прошлого?" - волнуется пилигрим.
      Но собеседник умолк, разглядывая устало
      собачку, которая все-таки что-то себе достала

      поужинать в груде мусора и вот-вот
      взвизгнет от счастья, что и она живет.
      "Да нет, - наконец он роняет. - Мы здесь просто так, гуляем".
      И тут пейзаж оглашается заливистым сучьим лаем.

      1993 - 1995

      * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. - С. В.

С натуры


      Джироламо Марчелло

      Солнце садится, и бар на углу закрылся.

      Фонари загораются, точно глаза актриса
      окаймляет лиловой краской для красоты и жути.

      И головная боль опускается на парашюте
      в затылок врага в мостовой шинели.

      И голуби на фронтоне дворца Минелли
      ебутся в последних лучах заката,

      не обращая внимания, как когда-то
      наши предки угрюмые в допотопных
      обстоятельствах, на себе подобных.

      Удары колокола с колокольни,
      пустившей в венецианском небе корни,

      точно падающие, не достигая
      почвы, плоды. Если есть другая

      жизнь, кто-то в ней занят сбором
      этих вещей. Полагаю, в скором

      времени я это выясню. Здесь, где столько
      пролито семени, слез восторга

      и вина, в переулке земного рая
      вечером я стою, вбирая

      сильно скукожившейся резиной
      легких чистый, осенне-зимний,

      розовый от черепичных кровель
      местный воздух, которым вдоволь

      не надышаться, особенно - напоследок!
      пахнущий освобожденьем клеток

      от времени. Мятая точно деньги,
      волна облизывает ступеньки

      дворца своей голубой купюрой,
      получая в качестве сдачи бурый

      кирпич, подверженный дерматиту,
      и ненадежную кариатиду,

      водрузившую орган речи
      с его сигаретой себе на плечи

      и погруженную в лицезренье птичьей,
      освободившейся от приличий,

      вывернутой наизнанку спальни,
      выглядящей то как слепок с пальмы,

      то - обезумевшей римской
      цифрой, то - рукописной строчкой с рифмой.

      1995, Casa Marcello

      * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. - С. В.

Стакан с водой

      Ты стоишь в стакане передо мной, водичка,
      и глядишь на меня сбежавшими из-под крана
      глазами, в которых, блестя, двоится
      прозрачная тебе под стать охрана.

      Ты знаешь, что я - твое будущее: воронка,
      одушевленный стояк и сопряжен с потерей
      перспективы; что впереди - волокна,
      сумрак внутренностей, не говоря - артерий.

      Но это тебя не смущает. Вообще, у тюрем
      вариантов больше для бесприютной
      субстанции, чем у зарешеченной тюлем
      свободы, тем паче - у абсолютной.

      И ты совершенно права, считая, что обойдешься
      без меня. Но чем дольше я существую,
      тем позже ты превратишься в дождь за
      окном, шлифующий мостовую.

      1995

      * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. - С. В.

Ere perennius


      Приключилась на твердую вещь напасть:
      будто лишних дней циферблата пасть
      отрыгнула назад, до бровей сыта
      крупным будущим чтобы считать до ста.
      И вокруг твердой вещи чужие ей
      встали кодлом, базаря "Ржавей живей"
      и "Даешь песок, чтобы в гроб хромать,
      если ты из кости или камня, мать".
      Отвечала вещь, на слова скупа:
      "Не замай меня, лишних дней толпа!
      Гнуть свинцовый дрын или кровли жесть -
      не рукой под черную юбку лезть.
      А тот камень-кость, гвоздь моей красы -
      он скучает по вам с мезозоя, псы:
      от него в веках борозда длинней,
      чем у вас с вечной жизнью с кадилом в ней".

      1995

      * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. - С. В.

Август

      Маленькие города, где вам не скажут правду.
      Да и зачем вам она, ведь все равно - вчера.
      Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
      известному только поезду. Где-то гудит пчела.

      Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
      сам теперь светофор; плюс, впереди - река,
      и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
      и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

      Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
      или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
      Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
      у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

      Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
      в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.,
      где взгляд, в котором читается "Будь ты проклят",
      прямо пропорционален отсутствующей толпе.

      январь 1996 г.

      * "Знамя". No. 4. 1996


Роману Каплану на следующий день после его 55-летия


      Прости, Роман, меня, мерзавца,
      дай по лицу.
      Но приключилось нализаться
      вчера певцу.

      И потому в твоей гостиной
      был только Юз.
      Роман, я был всегда скотиной
      и остаюсь.

      Прощенья нет подобной твари
      (плюс иудей).
      И нет мне места в "Самоваре"
      среди людей.

      В приличный дом теперь ублюдка
      не станут звать.
      Там, где блистают <...>1, Людка,
      мне не бывать.

      Теперь мне пищей, вне сомнений, -
      одна маца.
      Ни шашлыка мне, ни пельменей,
      ни холодца,

      ни рюмки дорогой отныне.
      Душою стар,
      войду я, как Моисей в пустыне,
      в ближайший бар

      и прошепчу, припав к стакану
      сухой губой:
      "Ура! 55 Роману!
      O boy! O boy!"

      1990-е

      * Стихотворение прочитано Р. Капланом (совладельцем ресторана "Русский самовар") в телефильме о Бродском. Не датировано. Сообщено А. Голицыным. - С. В.

      1 В этих скобках <...> - женское имя, которое я из-за неуверенности не стал приводить (Зинка, Нинка, да какое угодно - не разобрать). - Прим. А. Голицына.



Случайное фото