Прощайте, мадемуазель Вероника

Опубликовано в Стихотворения и поэмы


      I

      Если кончу дни под крылом голубки,
      что вполне реально, раз мясорубки
      становятся роскошью малых наций --
      после множества комбинаций
      Марс перемещается ближе к пальмам;
      а сам я мухи не трону пальцем
      даже в ее апогей, в июле --
      словом, если я не умру от пули,
      если умру в постели, в пижаме,
      ибо принадлежу к великой державе,

      II

      то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
      не сумев отоварить лавровый отблеск,
      сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
      бросить свое семейство -- через
      двадцать лет, окружен опекой,
      по причине безумия, в дом с аптекой
      я приду пешком, если хватит силы,
      за единственным, что о тебе в России
      мне напомнит. Хоть против правил
      возвращаться за тем, что другой оставил.

      III

      Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
      Через двадцать лет я приду за креслом,
      на котором ты предо мной сидела
      в день, когда для Христова тела
      завершались распятья муки --
      в пятый день Страстной ты сидела, руки
      скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
      И на всех перекрестках белели вербы.
      Ты сложила руки на зелень платья,
      не рискуя их раскрывать в объятья.

      IV

      Данная поза, при всей приязни,
      это лучшая гемма для нашей жизни.
      И она отнюдь не недвижность. Это --
      апофеоз в нас самих предмета:
      замена смиренья простым покоем.
      То есть, новый вид христианства, коим
      долг дорожить и стоять на страже
      тех, кто, должно быть, способен, даже
      когда придет Гавриил с трубою,
      мертвый предмет продолжать собою!

      V

      У пророков не принято быть здоровым.
      Прорицатели в массе увечны. Словом,
      я не более зряч, чем назонов Калхас.
      Потому прорицать -- все равно, что кактус
      или львиный зев подносить к забралу.
      Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
      Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
      на тебя похожих наощупь, в мире,
      что называется, кот наплакал.
      Какова твоя жертва, таков оракул.

      VI

      Ты, несомненно, простишь мне этот
      гаерский тон. Это -- лучший метод
      сильные чувства спасти от массы
      слабых. Греческий принцип маски
      снова в ходу. Ибо в наше время
      сильные гибнут. Тогда как племя
      слабых -- плодится и врозь и оптом.
      Прими же сегодня, как мой постскриптум
      к теории Дарвина, столь пожухлой,
      эту новую правду джунглей.

      VII

      Через двадцать лет, ибо легче вспомнить
      то, что отсутствует, чем восполнить
      это чем-то иным снаружи;
      ибо отсутствие права хуже,
      чем твое отсутствие, -- новый Гоголь,
      насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
      без оглядки вспять, без былой опаски, --
      как волшебный фонарь Христовой Пасхи
      оживляет под звуки воды из крана
      спинку кресла пустого, как холст экрана.

      VIII

      В нашем прошлом -- величье. В грядущем -- проза.
      Ибо с кресла пустого не больше спроса,
      чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
      руки сложив, как писал я выше.
      Впрочем, в сумме своей наших дней объятья
      много меньше раскинутых рук распятья.
      Так что эта находка певца хромого
      сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
      предо мной маячит подобьем вето
      на прыжки в девяностые годы века.

      IX

      Если меня не спасет та птичка,
      то есть, если она не снесет яичка
      и в сем лабиринте без Ариадны
      (ибо у смерти есть варианты,
      предвидеть которые -- тоже доблесть)
      я останусь один и, увы, сподоблюсь
      холеры, доноса, отправки в лагерь,
      то -- если только не ложь, что Лазарь
      был воскрешен, то я сам воскресну.
      Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.

      X

      Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
      То есть некуда так поспешать. Едва ли
      может крепкому креслу грозить погибель.
      Ибо у нас на Востоке мебель
      служит трем поколеньям кряду.
      А я исключаю пожар и кражу.
      Страшней, что смешать его могут с кучей
      других при уборке. На этот случай
      я даже сделать готов зарубки,
      изобразив голубка' голу'бки.

      XI

      Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
      по общим орбитам столов и стульев
      кресло твое по ночной столовой.
      Клеймо -- не позор, а основа новой
      астрономии, что -- перейдем на шепот --
      подтверждает армейско-тюремный опыт:
      заклейменные вещи -- источник твердых
      взглядов на мир у живых и мертвых.
      Так что мне не взирать, как в подобны лица,
      на похожие кресла с тоской Улисса.

      XII

      Я -- не сборщик реликвий. Подумай, если
      эта речь длинновата, что речь о кресле
      только повод проникнуть в другие сферы.
      Ибо от всякой великой веры
      остаются, как правило, только мощи.
      Так суди же о силе любви, коль вещи
      те, к которым ты прикоснулась ныне,
      превращаю -- при жизни твоей -- в святыни.
      Посмотри: доказуют такие нравы
      не величье певца, но его державы.

      XIII

      Русский орел, потеряв корону,
      напоминает сейчас ворону.
      Его, горделивый недавно, клекот
      теперь превратился в картавый рокот.
      Это -- старость орлов или -- голос страсти,
      обернувшийся следствием, эхом власти.
      И любовная песня -- немногим тише.
      Любовь -- имперское чувство. Ты же
      такова, что Россия, к своей удаче,
      говорить не может с тобой иначе.

      XIV

      Кресло стоит и вбирает теплый
      воздух прихожей. В стояк за каплей
      падает капля из крана. Скромно
      стрекочет будильник под лампой. Ровно
      падает свет на пустые стены
      и на цветы у окна, чьи тени
      стремятся за раму продлить квартиру.
      И вместе вс? создает картину
      того в этот миг -- и вдали, и возле --
      как было до нас. И как будет после.

      XV

      Доброй ночи тебе, да и мне -- не бденья.
      Доброй ночи стране моей для сведенья
      личных счетов со мной пожелай оттуда,
      где, посредством верст или просто чуда,
      ты превратишься в почтовый адрес.
      Деревья шумят за окном, и абрис
      крыш представляет границу суток...
      В неподвижном теле порой рассудок
      открывает в руке, как в печи, заслонку.
      И перо за тобою бежит в догонку.

      XVI

      Не догонит!.. Поелику ты -- как облак.
      То есть, облик девы, конечно, облик
      души для мужчины. Не так ли, Муза?
      В этом причины и смерть союза.
      Ибо души -- бесплотны. Ну что ж, тем дальше
      ты от меня. Не догонит!.. Дай же
      на прощание руку. На том спасибо.
      Величава наша разлука, ибо
      навсегда расстаемся. Смолкает цитра.
      Навсегда -- не слово, а вправду цифра,
      чьи нули, когда мы зарастем травою,
      перекроют эпоху и век с лихвою.

      1967



Случайное фото